Либеральная эволюция

Левые повсеместно наступают. В Латинской Америке сформировался целый фронт левых правительств, и даже скептически настроенное по отношению к блоку Чавес- Кастро бразильское правительство возглавляет президент с левыми взглядами. Китай после четверти века неолиберальных реформ заговорил о необходимости более гармоничного роста", в Пекине задумались о социальной и экологической цене быстрого подъема. В Индии на смену национал-индуистам пришел левый Индийский национальный конгресс. В Западной Европе, едва столкнувшейся с тем, что нужно сделать рынок труда более гибким, начались массовые забастовки, а местами, как во Франции, даже беспорядки. Соединенные Штаты, напуганные резким правым поворотом неоконсервативной администрации Джорджа Буша, похоже, готовятся дать "лево руля".

Левые, которые еще в 90-х, казалось, окончательно были списаны со счетов, возвращаются в мировую политику. Посвоему это хорошо, поскольку с левыми в мировую политику возвращается и плюрализм мнений - разрушена идеологическая монополия. Но есть и риск. Для постсоветских стран этот риск состоит в том, что возникла опасность нового левого радикализма. При этом правый проект еще не завершен. Его развитие идет параллельно с развитием общества последние полтора столетия. И если проанализировать не всегда очевидную логику общественных процессов, то даже кажущееся непоколебимое увлечение Европы социалистическим уклоном уже в скором будущем вполне может смениться даже не мягким неолиберализмом, а жестким неоконсерватизмом американского образца.

Триумф либерализма

Прежде всего разберемся в терминах. Когда сегодня говорят "либерализм", то часто подразумевают позднейшее изобретение - "неолиберализм", который к классической либеральной политике имеет сравнительно далекое отношение. Чтобы это четко понять, не обойтись без анализа того, что такое либерализм и как он возник.

Как показал еще Иммануил Валлерстайн, классический либерализм XIX-XX веков - центристское движение, база для общественного консенсуса по поводу направления и темпов проведения назревших общественных преобразований. Либерализм - золотая середина между социальными радикалами, стоявшими за стремительные и всеобъемлющие меры переустройства общества, с одной стороны, и непримиримыми консерваторами, полностью отрицавшими возможность и необходимость каких бы то ни было перемен, - с другой. Либерализм - программа постепенных реформ, приемлемая для консерваторов и сдерживающая, маргинализирующая радикалов.

При этом важнейшую свою черту - веру в возможность и плодотворность осмысленного, рационального переустройства общества - либерализм унаследовал именно от радикалов. От социалистовутопистов, мечтавших о новом идеальном обществе, о рационально обустроенном на счастье человека Городе солнца. Сама вера в возможность создания идеального общества возникла из очевидного успеха естественных наук и вызванного им технического прогресса - ему наследует идея социального прогресса. Если человек может познать и использовать себе во благо силы природы, то ему по силам и более "правильно" организовать себе во благо новые общественные формы.

Радикалы требовали немедленного и кардинального переустройства, ибо ясно, что патриархальная система несправедлива, а рецепты счастья так очевидны - нужно сделать человека свободным от оков патриархального уклада. Консерваторы (представители правящих классов) были категорически против любых посягательств на свою экономическую и политическую власть. Тогда как либералы не только смогли доказать необходимость перемен (во многом на ужасающих примерах того, что происходит, когда в результате народного недовольства власть достается радикалам), но и представить приемлемую программу. В фундаменте этой программы лежала все та же идея рационального управления обществом. В представлении либералов власть политического класса, получающего легитимность в результате выборов, реализуется через программы, разработанные экспертами в соответствующих отраслях знания, - в интересах общественного блага.

Но хотя программу предлагали либералы, реализована она была представителями консервативного лагеря - правящими классами, которые увидели в либеральной программе способ сохранить свою власть в новых условиях. Здесь можно сослаться на известного американского социолога Ричарда Лахманна, который опроверг старую догму о буржуазных революциях, якобы ставших двигателем модернизации Запада, и в своей монографии "Капиталисты вопреки себе" проследил, как на заре нового времени бывшие феодалы по ходу решения своих властных проблем и "вопреки себе" постепенно превращались в капиталистических предпринимателей.

Либеральная программа была реализована в ходе диалога либералов и консерваторов. Самый яркий пример - Бисмарк, который создал Германию из разрозненных княжеств, блестяще реализовав классическую либеральную программу (национальная система образования, всеобщее пенсионное обеспечение и т. д.). При этом у кого язык повернется назвать Бисмарка либералом?

Так появилось национальное государство. Нация стала тем инструментом, который позволил собрать воедино элементы либеральной программы. Человек оказался вписанным в нацию. Получая образование на национальном языке (популярные прежде латынь и греческий стремительно вышли из оборота, появилась национальная литература), молодой человек обретал заряд патриотизма. Его готовность жертвовать жизнью ради нации стала важным элементом системы всеобщей воинской повинности. Выборы давали чувство сопричастности к управлению государством, чувство национального единства. А социальная и пенсионная системы укрепляли в сознании гражданина мысль, что нация о нем позаботится в старости.

Классическое национальное государство по сути своей патерналистское: оно воспитывает и обучает человека в юности, требует работать на его благо и быть готовым умереть за него в зрелом возрасте и опекает в старости. Национальное государство заботится о тебе, ты отдаешь ему свой гражданский долг.

Неолиберализм против либерализма

Классические либерализм и нация практически неразделимы. Система почти идеальна, если бы не одно "но". В мировоззренческом фундаменте либерализма у понятия "нация" есть неявный тезис о равенстве людей. Есть неявное обещание: если сейчас существует неравенство (экономическое и политическое), то со временем - по мере проведения реформ - оно исчезнет. На деле оказалось, что это не так.

В политике основные надежды возлагались на систему всеобщих выборов, которая вроде бы должна была дать проcтым людям рычаги влияния на правящие классы и бюрократию. На практике получилось, что проще дать всем гражданам право голосовать и быть избранными, чем допустить их к реальной власти.

Это право стало всеобщим относительно недавно (еще в 1960-х годах у американских негров его не было, а во многих странах Западной Европы женщины получили возможность голосовать только во второй половине ХХ века). И пока у людей не было этого самого права, можно было верить, что выборы и реальное влияние на власть - одно и то же. Но когда граждане получили избирательное право, то довольно скоро выяснилось, что это вещи не совсем идентичные. На деле выборы сводятся к "выпуску пара" и некоторой коррекции курса - всегда строго в границах существующего внутриэлитного консенсуса. Как точно сформулировал американский социолог Джон Хигли: "Никакая демократия никогда не возникла без предварительного или сопутствующего формирования консенсуально объединенной элиты, и ни одна демократия не сохранилась, когда такая элита распадалась".
Классическое национальное государство по сути своей патерналистское - оно воспитывает и обучает человека в юности, требует работать на его благо и быть готовым умереть за него в зрелом возрасте и опекает в старости

Как только большинству стало очевидно, что добиться принципиальных изменений путем выборов нельзя, людей тут же прорвало - так началась знаменитая революция 1968 года, главным запалом которой было нежелание терпеть реальный государственный патернализм в обмен на виртуальную возможность выбирать между двух зол. Выяснилось: граждане были готовы оставаться винтиками в системе патерналистского национального государства лишь до тех пор, пока верили в неизбежность перемен к лучшему.

То же самое и в экономике. Либерализм строился на том, что правящие классы соглашались смириться с определенным сокращением своего куска общего экономического пирога во имя увеличения благосостояния большинства. Но эта готовность имела место, только пока рос совокупный размер этого пирога. К концу 60-х - началу 70-х годов прошлого века на Западе разразился кризис накопления капитала. Проще говоря, совокупный экономический пирог перестал расти. И правящие классы отказались и дальше сокращать свою долю ради повышения уровня жизни большинства. Был достигнут своего рода предел: дальнейшее перераспределение благ в пользу масс означало бы реальное падение уровня благосостояния элит, хуже того - сокращение круга избранных.

Ответом на эти два кризиса - политический и экономический - стала политика неолиберализма. На кризис лояльности большинства по отношению к традиционному национальному государству, на антипатерналистский массовый протест (революция 1968-го) нашлось два варианта ответа: либо увеличить реальное влияние масс на политику, либо сократить давление государства на общество. Выбор пал на второй. Не потому, что кто-то так решил (теории заговоров оставим конспирологам), а потому, что реальное повседневное влияние масс на госуправление, совершенно эгалитарное общество - утопия. Тогда как реальный выход - большая автономия личности и общества от государства и бюрократии. На Западе начали постепенно демонтировать систему всеобщей воинской повинности и перешли на профессиональную армию, произошли реформы пенсионных и социальных систем, размывание моделей социально приемлемого поведения личности, а также стала расти роль гражданского общества.

Был дан ответ и на кризис накопления капитала - дерегуляция рынков, снижение налогового бремени на корпорации, а также снятие некоторых ограничений на концентрацию капитала (например, на слияния и поглощения корпораций), на трансграничное движение капиталов. Естественно, что возможности государств проводить социально ориентированную политику сократились, но разве не сами люди хотели иметь большую автономность от государства? Значит, они должны платить за это большей ответственностью за самих себя. В качестве компенсации наиболее талантливые, трудоспособные и инициативные члены общества получили новые возможности для продвижения по социальной лестнице. Кроме того, за счет расширения роли гражданского общества увеличилось количество социальных иерархий, продвижение в которых наиболее активных граждан снимает общественное напряжение, но напрямую не угрожает экономической и политической власти истеблишмента.

О том, как сформировалась эта политика, блестяще рассказал миру американский социолог Дэвид Харви в своей книге "Краткая история неолиберализма". В частности, он точно подметил, как шведский правящий класс через влияние на Нобелевский комитет добился того, что в течение многих лет премии по экономике присуждались исключительно представителям неолиберальной монетаристской школы - во многом потому, что среди всех западных стран именно в Швеции, с ее почти социалистической моделью, общество ближе всего подошло к плавному обобществлению средств производства и полному размыванию экономической власти традиционных элит - это и вызвало реакцию.

Таким образом, вопреки названию неолиберальная политика - противоположность классической либеральной политики. Неолиберализм призван снять те напряжения и противоречия, которые возникли в мире в ходе последовательной реализации либеральной программы. В конце XX века неолиберальная программа победила почти повсеместно: в тэтчеровской Британии, в рейгановской Америке, в дэновском Китае, в ельцинской России.

Но противопоставлять неолиберализм и либерализм слишком жестко тоже было бы неверно. В некоторых основополагающих вещах неолиберализм преемственен по отношению к классической либеральной политике. И главное, неолиберализм является консенсусной политикой. Так, пресловутый "вашингтонский консенсус" - стандартизованная программа мер, которую международные финансовые организации предлагают развивающимся государствам и странам с переходной экономикой (прежде всего приватизация, бескомпромиссно антиинфляционная, жесткая денежная политика, отказ от бюджетного дефицита, дерегуляция рынков и проч.), - в 1989 году неспроста был назван именно консенсусом.

Ловушка неоконсерватизма

Однако неолиберальная политика порождает одну серьезную проблему - кризис идентичности. Разбирая несущие конструкции привычного национального государства, неолиберализм размывает традиционную идентичность, основанную на принадлежности гражданина к нации.

В государстве с приватизированными системами образования, здравоохранения и социально-пенсионного обеспечения, в обществе, где из соображений политкорректности не принято считать одну культуру выше другой, в мире, где крупный капитал не чувствует себя жестко привязанным к той или иной стране, трудно ожидать от простого человека, скажем, готовности жертвовать жизнью во имя интересов "локальной бюрократии". Тут уж совсем непонятно, ради чего человек может жертвовать своими индивидуальными интересами, когда правящие классы последовательно снимают с госаппарата ответственность за судьбы и благосостояние людей.

Но идентичность необходима. Без нее государства-нации развалятся - и разваливаются! - на индивидов, группы влияния и меньшинства. Так возникает неоконсерватизм. Демонтаж национальной идентичности закономерно приводит к росту религиозного фундаментализма, культурного и этнического сепаратизма. Люди и страны ищут новые скрепы, обращаясь к своей истории. Вывод напрашивается сам собой: неоконсерватизм - alter ego неолиберализма, это два сопряженных процесса, два сопряженных проекта. Неолиберализм - проект экономико-политический, неоконсерватизм - социальнополитический. Закономерно, что именно Рональд Рейган, придавший неолиберализму глобальное звучание, одновременно стал и первым неоконсервативным - протестантско-фундаменталистским - политиком Запада.

По-своему закономерно и то, что именно на 1978-1980 годы приходится столько принципиально значимых событий: запуск неолиберальных реформ в Китае и реформы Маргарет Тэтчер, неолиберальный прорыв рейганомики и эскалация холодной войны под лозунгами противостояния "империи зла", исламская революция в Иране (альтернативный западному неоконсервативный проект) и вторжение СССР в Афганистан. Так что к тому моменту, когда в 1989-м Френсис Фукуяма провозгласил всемирное торжество либеральной демократии и "конец истории", труп классического либерализма уже вскрывали в морге.

Для неоконсерватизма принципиальное значение имеет наличие врага, причем врага принципиального, с которым нельзя договориться. Дело в том, что в рамках реализации неолиберальной политики, после отказа от жесткого патернализма общество расслабляется, "демобилизуется". Поэтому для формирования новой идентичности, основанной на конфессионально-культурном (цивилизационном) фундаменте, необходим цивилизационный, если угодно, экзистенциальный враг. С другой стороны, новорожденный неоконсерватизм Запада сам этого врага и порождает, ибо вызывает ответную реакцию других культур.

В этом и состоит смысл провозглашенного в 1993 году Самюэлем Хантингтоном "столкновения цивилизаций", которое было не прогнозом ученого (Хантингтон - не ученый в привычном смысле, он крупный аналитик-идеолог), а проектом наиболее реакционных кругов американского истеблишмента, самой дальновидной его части. Мрачный Хантингтон гораздо лучше понял суть неолиберального/неоконсервативного проекта, чем восторженный Фукуяма, который к настоящему моменту уже успел окончательно откреститься от своего увлечения неоконсерватизмом и покинул ряды неоконсерваторов.

Что означает собственно американский неоконсервативный проект для мира, за последние годы стало уже ясно. Опираясь на протестантскую традицию, неоконы несут в мир социал-дарвинизм - слабые и бедные сами виноваты в своих бедах. Это касается и экономики - демонтаж систем соцзащиты и безудержный рыночный фундаментализм, и политики, прежде всего внешней, - этакий "социальный дарвинизм народов", отказ от международных норм и примат силы (сильный даже не просто прав, а Сила=Добро).

Но все это, в общем-то, понятно. Гораздо интереснее другое. Неоконсерватизм в силу своего генезиса и фундаментальной оппозиции классическому либерализму неявно подразумевает отказ от господствовавшей в новом времени теории о возможности рационального обустройства общества. Более того, он неявно опровергает саму теорию рационального выбора, на которой базируются все современные воззрения на рыночные и общественные процессы (согласно ей, нормальные люди, как правило, ведут себя рационально, выбирая разумные альтернативы). Западное обществоведение в принципе уже похоронило эту самую теорию, как раз после терактов 11 сентября. Поскольку в рамках этой теории невозможно объяснить, почему группа вменяемых, хорошо образованных и довольно состоятельных людей, вместо того чтобы наслаждаться жизнью в обществе потребления, занимаются в афганских пещерах организацией чудовищного теракта, рискуя собственной жизнью и посылая на верную смерть своих соратников - и все это во имя якобы религиозных убеждений.

Значение этой эволюции нельзя недооценивать. Американской войной с исламским фундаментализмом дело не ограничится. Чтобы это понять, представим, как может выглядеть неоконсервативная Европа. Европейский неоконсерватизм может оказаться намного веселее американского, но обязательно ли Европа станет неоконсервативной?

Наверное, это не предопределено. Хотя риск вполне реален. Евросоюз ставит целью провести в европейских странах неолиберальные реформы: общеевропейскую либерализацию рынков энергии и газа, услуг и труда. Зонтиком для дерегуляции этих рынков должна стать европейская идентичность, которая призвана помочь плавно демонтировать национальные государства Европы. Но что это будет за европейская идентичность? На поверхности все замечательно: на поле публичной политики абсолютно доминирует риторика третьего пути (левоватая социалдемократия - клинтоновский курс с поправкой на европейские реалии и европейский электорат). В проект евроконституции даже не внесли пункт о христианском наследии Европы - сплошная толерантность.

Но как это будет выглядеть на практике? Что будет происходить в европейских странах, когда люди распробуют неолиберальные реформы? Они и сейчас уже не в восторге. Можно, конечно, верить, что европейские экономические реформы будут социально ориентированными. Но посмотрим правде в глаза. Создание еврогосударства предполагает ту самую панъевропейскую концентрацию капитала, которая в США произошла в 80-х годах, после снятия ограничений на слияние компаний из разных штатов (только в Европе вместо штатов будут страны). Но неужели либерализация рынков (неолиберализация) затевается для того, чтобы после нее начать строить общеевропейское социалистическое государство с человеческим лицом? Вряд ли.

Европейский капитал и европейские элиты должны быть конкурентоспособны на мировом рынке, где капитал концентрируется, а неравенство растет. Поэтому грядущее явление разрекламированной общеевропейской идентичности скорее пугает, чем обнадеживает. Как бы красиво ее ни рисовали, всегда необходимо помнить, что американские неоконы еще в 80-е почти искренне рассуждали о правах человека. То, что европейцам удастся проводить умеренную неолиберальную политику, избежав скатывания в неоконсерватизм, по меньшей мере не очевидно.

Как может выглядеть неоконсерватизм по-европейски? Уверенно прогнозировать здесь невозможно, можно лишь предположить, что выбирать придется между двумя историческими фундаментами - просвещенческим и христианским. Сейчас более вероятным кажется первый вариант, который будет означать, что Евросоюз сохранит свою светскость ценой негласного, но тотального контроля над обществом внутри (криптоталитаризм) и агрессивного экспорта западноевропейской модели общества потребления и концепции прав человека (Америка XXI века)