Володимир Климчук: Феномен “Вєрки Сердючки”

Первые просочившиеся в печать сообщения о том, что мифическая Верка Сердючка идёт в большую политику, вызвали вовсе не весёлые раскаты смеха, а нечто противоположное: страх и растерянность - у одних, недоумение - у других и удовлетворение - у третьих.

- Эти реакции имеют под собой глубинные основания, объяснение которых требует обращения как к истории карнавальной культуры, так и к истории политической жизни Украины, особенно её последнего периода.

Но для начала отметим, что политика и карнавал всегда были тесно связаны между собой, что в политике присутствует чрезвычайно много от лицедейства. От травестии, ролевой игры не освобождён ни один политик. Мифы, легенды, образы, идеальные политические биографии, озвучивание речей, создание и поддержка имиджей, грамотный политический ход, приём и т.д. – это политическое ежедневие, не вызывающее серьёзных нареканий. Это обязательное сценическое, виртуальное сопровождение политики.

Кризисы наступают тогда, когда виртуальный мир заменяет мир реальный. Когда слово полностью теряет свой смысл или приобретает смысл противоположный. Когда остаётся голая демагогия, красивые речи и ничего иного. Когда всё превращается в обман, призрак.

И тогда начинается ропот: “Достали!”
О политиках говорят – “Заигрались!”
Иногда – “Доигрались!”

Сегодняшняя политика – сплошная имитация, сплошное лицедейство, сплошной “карнавал”. Об этом знают действующие лица, но об этом уже догадывается и народ, постепенно превращаемый в зрителя плохого спектакля.
А что, если задача и роль “Верки Сердючки” заключается в том, чтобы разрушить этот чудовищный обман? Ведь эффективно это сделать можно только приёмами и способами самого карнавала, предельным обнажением фальшивого иллюзорного мира. На сцену должен выступить умный шут, сродни андерсеновскому мальчику, воскликнувшему – Король голый!

Уверен, что в развале лживого мира, каковым был Советский Союз, выдающуюся роль сыграли не только “серьёзные” диссиденты масштаба Солженицына, Сахарова, Хельсинской группы и т.д., но и “комики”, разоблачавшие политический и идеологический абсурд, исходящий из структур власти, демагогию, пропитавшую каждый участок общественной жизни. Трудно переоценить воздействие на общественное сознание А.Райкина, М.Жванецкого, Г.Хазанова, иных “шутов” эстрады и юмористических отделов печатных и электронных масс-медиа. Весомый вклад в общее дело внёс шутливо-разоблачительной и откровенно протестной песней В.Высоцкий, иные барды, включая юного В.Цоя с его пафосным “Мы ждём перемен!”.

Карнавальная культура – это господство здоровых жизненных сил, господство народных представлений об устройстве мира, это разоблачение, демифологизация, дегероизация иерархий, привилегий, необоснованных претензий, глупости, выдающей себя за мудрость.

Десакрализация и развенчание – вот исконный смысл карнавала. Об этом уже написано несметное количество работ, хотя пионерскими и поистине фундаментальными остаются исследования 20 – 30-х годов ХХ века М.Бахтина. К сожалению, данная тема и по сей день не осмыслена нашей культурологией.

В эпоху “перестройки” страну облетела крылатая фраза: “Ребята! Кто нами правит!” Это “простодушный” Николай Травкин “выразился” в адрес “священной коровы”, мудрого коллективного органа – Политбюро КПСС! Разумеется, это не плагиат из Андерсена, но стилевое проявление народного, карнавального сознания.

Роль разоблачителя, обличителя в карнавальной культуре принадлежит шуту – мудрому критическому началу, выступающему в одеянии простака. В здоровом обществе – шут уравновешивает короля. В больном – шут изгоняется. Например, не так страшны были десятки оппозиционных партий для российской политической “элиты”, как передача “Маски” Шендеровича.

Традиция карнавала многовековая. Она породила Шпильмана, Пьеро, Скомороха, Насреддина и многих других народных типов. Традиция эта чрезвычайно сильна на сцене, в литературе и … философии. Древнегреческая мениппея и средневековая пикареска – её яркие жанровые проявления. Из карнавальной культуры выросли лучшие произведения Возрождения и Просвещения. Например, “Похвала глупости” Эразма Роттердамского, “Гаргантюа и Пантагрюэль” Франсуа Рабле.
Родословную карнавала несёт в себе вся весёлая и грустная дьяволиада мировой культуры – герои Свифта, Гете, Достоевского, Томаса Манна, М.Булгакова, Дж. Конрада, Рене Пия и многих, многих других.

И всё же специально выделю два ярчайших образа из разряда “маленьких людей”, созданных в ХХ столетии, - бравого солдата Швейка и Чарли (Чарли Чаплина), маленького жителя большого города. Замечу, что эти “маленькие человеки” являются носителями больших мировоззренческих идей и выразителями острейших политических позиций. Во всяком случае, первого можно назвать величайшим пацифистом столетия, а второй вошёл в политическую историю как яростный антифашист. При этом оба выступают в родовой карнавальной личине – плута, шута, пройдохи-жизнелюба.
Так что, шут – явление амбивалентное, т.е. далеко неоднозначное.


Называя десятки имен карнавальных героев и включая в этот ряд украинскую героиню, я ни в коем случае не сравниваю силу и масштаб талантов их создателей. Речь идет исключительно о типе героя. А в этом смысле она – классический персонаж карнавальной культуры со свойственным ему предельным демократизмом, неиссякаемым оптимизмом, максимальным включением в жизненный поток, искрометным темпераментом и провокативным поведением. Образ несколько гротескный, эпатажный, но представленный в классической, так сказать, человеческой модификации, в отличие от Котов Муров и прочей "нечисти". Женское обличье следует считать не нарушением канона, а новизной. "Верка Сердючка" не удобна для анализа, как образ незавершенный, пребывающий в трансформациях, творимый на глазах у зрителя, меняющийся по самому авторскому замыслу. Я рассматриваю его в контурах, которые уже сегодня проступили явственно.

При всей своей огромной популярности, нынче уже вышедшей за границы Украины и России, Верка Сердючка не идеальный и даже не совсем "позитивный" герой нашего времени. И это еще одна родовая примета всякого карнавального героя. Народный и непозитивный. Это обстоятельство всегда раздражало низкоквалифицированных критиков и смертельно оскорбляло политиков-патриотов. Я прочел, например, десятки очень похожих статей, обрушившихся в свое время на голову Ярослава Гашека и Алеко Константинова (автора замечательного очеркового романа о болгарском плуте по имени Бай Ганю) за то, что они создали карикатуры, в первом случае на чеха, во втором на болгарина, и опозорили каждый свою страну перед всем миром. Прекраснейшая пикареска Ильфа и Петрова, любимейшее чтение миллионов, из идейных и патриотических соображений была на долгие годы изъята из потребления. Так же как и пикареска И. Эренбурга "Хулио Хуренито".

Вообще-то в теории карнавала проблема восприятия героя специально не разрабатывалась и, может быть, поэтому саму теорию так редко используют в качестве метода для имеющегося художественного материала. Правда, в украинской культуре при большой и органичной традиции народного карнавального действа в авторском художественном творчестве эта линия не получила развития. Бурлескная, травестийная " Энеида" Котляревского – это не карнавал. Об этом знал Шевченко, назвав её "перелицовкой" и "смеховиной". В ней нет провокативного, очистительного духа иронии. У самого Шевченка его много и прежде всего в поэме "Сон".

Особого разговора заслуживает комедия М.Старицкого "За двумя зайцами". Кстати, её не очень любят украинские патриоты, по уже названной причине, считая, что подлинный украинский интеллигент, и по коммунистической классификации, даже буржуазный националист, тоже создал карикатуру – на украинца. Замечу, что такое недомыслие и такая серьёзность (тут я затрудняюсь: брать или не брать это слово в кавычки) – сама по себе подходящий объект для карнавального разоблачения.

Высоким уровнем карнавального изображения обладал Грыгир Тютюнык, талант которого был сродни таланту Шукшина. В современной украинской литературе провокативным мышлением и карнавальной стилистикой отличаются Ю.Андрухович и С.Жадан, а в русской – вершин карнавала достиг В.Пелевин.

Карнавальный герой – это даже не совсем герой, это больше авторская призма, взгляд на мир, исполненный карнавала, способ раскрытия притворства, лицемерия, лицедейства в серьёзной жизни. Масштабы обличения могут быть разные, разными могут быть объекты разоблачения и острота осмеяния, остаётся принцип – показать неподлинность в самой жизни при помощи самого карнавала, методом игры, обрушиваясь карнавалом на карнавал. Отсюда парадоксы восприятия.

А еще бывают патологические случаи – когда героя то ли идентифицируют, то ли просто отождествляют с автором. Как ни странно, подобной участи не избежала и Верка Сердючка. Но об этом ниже.
Подчеркну ещё раз, что объект карнавального осмеяния – фальшь, глупость, притворство в реальной действительности, шуты и комедианты по жизни, а не по сцене. Чтобы не впасть в теоретический академизм, я буду иллюстрировать своё изложение весёлыми примерами как из творчества, так и из реальной действительности, преимущественно политической, где шутят всерьёз, "по приколу".

Ибо "прикол" - это роль, избранная для игры в жизни. По "приколу" подбирается "прикид" и тоже для выхода на люди, а не на сцену. Конечно же, речь не идёт о социальной роли (о которой так много нынче пишется в социологии), а именно игре в социальную роль, имитации, о масках, надетых на лицо и приклеившихся к лицу.

Для начала перескажу один маленький сюжет. Жыл-был начальник районного отдела культуры. В кармане носил партбилет, а в руках – портфель. Однажды этот проходимец и невежда (лично знакомый с товарищем Шульбертом) выступил на шаг вперёд из районного народного хора и невпопад музыке самозабвенно завизжал дурным голосом "Красавица народная…", делая при этом какие-то несусветные движения своими маленькими ручками и ножками. Это всего лишь Иван Иванович Бывалов из комедии "Волга-Волга". И это пародия на "отдельный недостаток" в правильной и весёлой жизни. Карнавал здесь едва проглядывает. Хотя тип носителя партбилета с портфелем гуляет по стране. Он не совсем тот бюрократ, на высмеивание которого согласилась партидеология. Иначе его не увидел бы дед Щукарь, народный шут, пожелавший вступить в партию и приобщиться к носителям портфеля в героической партячейке. Их сотни тысяч уже бродили в стране – от учреждения до райкома или от райкома в учреждения. Ни талантливый режиссёр Г.Александров, ни гениальный М..Шолохов не смели даже подумать о возможности адекватной времени художественной призме. С М.Шолоховым особенно грустно. Великий эпический талант был измучен и изломан идеологией и в конце концов сошёл на нет. Все изломы, все превращения и искажения хорошо видны при тщательном анализе его творческого пути. Например, в превращении донского казака Мелехова в бандита Рваного, гордой красавицы Аксиньи в подстилку новых хозяев жизни Лушку, станичника-хозяина, кровно связанного с конём и волом – не просто во вредителя, но в живодёра. Во всём этом есть доли жизненной правды, сопутствующей историческому превращению станицы в колхозное село. Но только доля.

Ибо даже гений оказался бессильным в безнадёжном деле – изображеннии деградации в героическом ключе. К комедии никаких претензий нет – ни к "Кубанским казакам" Пырьева, ни к "Карнавальной ночи" Рязанова. Конечно же "Поднятую целину" нужно было делать комедией с показушным Давыдовым, первый и последний раз взявшим плуг в руки, и фанатичным Нагульновым, загоняющим в колхоз кур. Последний – изумительная карнавальная призма, известная под именем "Дон Кихот", полусумасшедший рыцарь былых времен. Крестьянин, руководитель становящегося хозяйства, Нагульнов вовсе не интересуется ни зоотехникой, ни агротехникой. По ночам он с чудовищным упорством долбит английский ввиду грядущей мировой революции. То есть богатейший карнавальный репертуар самой жизни втискивался в серьезные жанры. Разумеется, вместо искусства получалась ложь и фальшь, именуемые специальным словом "соцреализм". Время требовало художественного карнавала, ибо карнавал в жизни, начатый 17-м годом, уже разворачивался в полную силу.
А на сцене, в кино, литературе господствовала ода, героическая и лирическая песня, легкая пародия и развесёлая комедия.


Но вернемся к нашему веселому сюжету, правда, совершив небольшое путешествие во времени. Представим себе, что Иван Иванович со своими вокальными, музыкальными и артистическими данными вышел на профессиональную сцену, сперва немного стесняясь и кокетничая, ссылаясь на педагогические соображения, а потом и без всяких соображений, запел самозабвенно и всерьез. Всерьез, то есть не пародируя, не высмеивая и даже не подшучивая над собой, поющим начальником от культуры. Стал давать уроки "мастер-класс" на всю страну – центральные каналы телевиденья днем и ночью показывают его сольники из крупнейшего концертного зала столицы. Он уверен, что народу это нравится, что в пении главное – чувство, что именно так пели Азнавур или Бернес. Эту же мысль он внушает многотысячному руководимому им коллективу будущих деятелей культуры. Ничего не скажу на счет народа, но точно знаю, что "такое" нравится некоторым Героям Украины. А еще он имеет высшую научную степень по культурологии и другим уже присваивает степени и звания, ведет ученые советы, проводит конференции, публичные беседы с коллегами, равными ему по рангу и уму, но возмущается, когда ведущий передачи по неопытности "подсовывает" ему в собеседники какого-нибудь несолидного, неостепененного, да еще и острого на язык молодого искусствоведа. Но это еще не конец и даже не середина сюжета. "Они" еще ходили в народные депутаты бороться за развитие подупавшей национальной культуры.

И в настоящем, а не сценическом парламенте добились принятия всерьез, а не в шутку, специального закона, дающего им, то есть Ивану Ивановичу, монопольное право на патент по аттестации всех парикмахеров страны. "По хворме как бы сын цирюльника" Свирид Петрович Голохвастов о таком даже мечтать не смел. Персональный закон для одного конкретного человека! Разве не карнавал? Хотя в данном случае подходит и иное слово, более употребительное, покрывшее уже все сферы жизни – "Беспредел".

И это еще не все об Иване Ивановиче. Он вдруг стал выпускать книги поучительного и назидательного содержания – как добиться успеха на поприще культуры и на всяком другом поприще. А это уже издевательство.
Остап Бендер, рисовавший "Сеятеля", точно знал, что он не художник, что его выгонят с парохода и даже, может быть, побьют. Иван Иванович благополучно плывёт дальше. На все у него одно оправдание – "Народу нравится!".

Иван Иванович – это только маленький штрих к портрету нашей культуры, науки, образования, нашего бизнеса, политики и господствующих, как когда-то писали, нравов. Иван Иванович – не карнавальный герой. Он – возможный объект карнавального изображения. Он – сама жизнь.
Сюжет с Иваном Ивановичем понадобился мне все таки не для прямой характеристики времени, несущего в себе чрезмерное количество черт карнавала, а всего лишь для раскрытия парадокса восприятия автора и героя, автора и произведения, актера и созданного им образа. Потому что этот парадокс обнаруживается не только в оценках творчества создателей образа "Верки Сердючки", но, кажется, обещает превратиться в главную интригу избирательной кампании. К ней, к интриге, пожалуй, в наибольшей степени и относится слово "феномен", вынесенное в название.

Интрига обнаруживается в вопросе "За кого голосовать? Неужто за эту сумасшедшую бабёнку?". Нет, конечно, не за неё. Да и какая избирательная комиссия ее зарегистрирует? У неё даже паспорта нет. Более того – ее самой нет. Она – фантом. А точнее художественный, сценический образ, рожденный фантазией ее умных, одаренных незаурядным талантом создателей. Но об интриге потом.

В заключение главы – маленький карнавальный сюжет из реальной политической жизни. Недавно по телеканалам мира был показан забавный эпизод – высший чиновник военного ведомства одной из стран, стоя на наблюдательном пункте в защитной форме и с биноклем у глаз, следит за военными учениями. "Обозревая" маневры, он обменивается репликами со стоящим рядом начальником штаба. Казалось бы – обычная сцена посещения учения. Но крупный план обнаруживает, что окуляры его бинокля зачехлены. Чиновник притворяется полководцем.

Разумеется, это не карнавал, это всего лишь сценка для комедии положений, маленькая карнавальная реплика в политике. Политики притворяются шахтерами и водолазами, летчиками-истребителями и спасателями, хлеборобами и учеными, "Папаниным - на льдине, Буденным -на коне". Назову карнавальную реплику из нашей политической жизни: "Я в государстве человек не первый, но и не второй!". Это, как я уже говорил, всего лишь политическое ежедневие. В политике, как и в карнавале, всегда есть место ряженым. Здесь главное – чувство меры.

Для характеристики сценического образа Верки Сердючки нужно и можно посмотреть на наше время в типологическом, обобщающем ключе, определяя его созвучность музыке карнавала. Дело в том, что веселые персонаж карнавальной культуры рождаются, как правило, в "смутные времена", в самые грустные отрезки истории – калейдоскопе на тронах, революций, гражданских войн, смене режимов, ожидания реформ и затянувшемся реформировании, "великих депрессий", перестроек и радикальных перемен с трудно предсказуемым исходом. В годы распада и резкой смены жизненного уклада, а главное – смены ценностей и подрыва нравственных устоев – по Шекспиру, "распада связи времен".